В продолжении темы. "Как прекрасен этот мир, посмотри… ". "Ради тебя полюблю музеи…". Ведущий рубрики Алим Турсиндаев

Думаем, что юноша, который только что вышел из магазинчика с двумя бутылочками воды, решил пойти в музей лишь потому, что его невероятно красивая спутница в белом платье в крупный чёрный горох (а он в моде в этом сезоне) сказала, что устала от кафе: “Весь Ташкент сидит в кафе, давай сходим в музей!”. Наверное, солнце напекло эту прекрасную головку, раскалило душистые вьющиеся локоны, раз возникла такая чудная мысль - пойти в музей. А может, сыграло роль потрясение, обходящее планету всякий раз, когда призраки дома Ипатьева пытаются напомнить о себе. А может, это в честь дня рождения потомка Антона Рубинштейна - сорокалетней дворянки, чья фамилия перекатывается во рту, как глоток Божоле Нуво… Впрочем, не будем делать вид, что говорим загадками (мы не говорим загадками, мы просто пишем всё подряд, чтобы текст казался насыщенным реминисценциями и аллюзиями, выглядел роскошным центоном с прекрасным анжамбеманом, скрытыми цитатами и явной иронией, хотя ничего из вышеперечисленного здесь нет).

В сто сорок солнц пылает одно-единственное солнце над нашим городом, лучи его пытаются укусить изящные каффы на ушках девушки, но та уверенно ведёт своего растерянного спутника в музей, ибо музей - последнее место сопротивления алгоритмам.

Каждый хороший музей в наши дни - это особая территория , потому что только там мы можем получить опыт, к которому нас привели не алгоритмы. Музыкальные платформы предлагают нам те композиции, которые похожи на прослушанные ранее; мы можем указать, какие стили и жанры нам нравятся, чтобы, погрузившись в творчество Рави Шанкара, не услышать “Колыбельную” Рауфа и Фаика. YouTube коварно окружает своей заботой: стоило нам посмотреть передачу про Джорджа Оруэлла, как стали сыпаться подкасты с подозрительными личностями и разборы антиутопий из разряда “Вы думали, но Вы думали неверно”. В социальных сетях алгоритмы подсказывают нам друзей и “что нам может понравиться”, Инстаграм бессовестно заключает пользователя в информационные пузыри со стенками такой толщины, что оттуда без бензопилы не выбраться. Садишься в машину, не успел пристегнуть ремень, а “маршрут построен”. У нас почти не остаётся шансов увидеть то, чего мы не ожидаем, о чём не догадываемся… Тем временем музей (если его не превращать в “платформу” и в “коворкинг-кафе-собачью будку”) позволяет обрести совершенно новый (и визуальный, и интеллектуальный, и эмоциональный) опыт: можно случайно попасть на выставку и увидеть работы художника, имя которого не забудешь уже никогда; можно разглядывать знакомую уже экспозицию и вдруг обнаружить фотографию или документ, которым поразит чем-то очень личным; можно войти в музей зевая, а выйти с кучей мыслей, или наоборот - всякое бывает. И поэтому му глубоко убеждены, что хорошие музеи (как и академические театры) должны “возвышаться” над человеком, чтобы человека возвышать. Экспонаты обладают “аурой” (кто-то вспомнит “Упанишады”, а кто-то - модного нынче Вальтера Беньямина), закладывающей основу для глубоко личностного диалога посетителя со Временем, с Культурой, с Историей. Книга за стеклом, картина в старой раме, фрагменты вазы на постаменте - это не “контент”, это возможность “выпрямиться” (как в некогда популярном рассказе Глеба Успенского “Выпрямила”), обрести стать, наполнить себя, несовершенный глиняный сосуд, живительной влагой.

Да, конечно, такое отношение к музею в наши дни может показаться либо мистериальным, либо консервативным. И можно много говорить о том, что всё меняется, что жизнь не стоит на месте... Меняется всё, да не всё, иначе кошки б стали мышками. Жизнь не стоит на месте, а дерево вот и на месте стоит, и живёт.

Увлекательно, конечно, что во многих проснулся дух Томмазо Маринетти (“Мы разрушим музеи, библиотеки, учебные заведения всех типов…”), но ничего оригинального в этом нет. Нам вспомнился Маринетти, потому что он, как помните, в своё время орал громче всех: “мы утверждаем, что великолепие мира обогатилось новой красотой - красотой скорости. ревущая машина, мотор которой работает как на крупной картечи, - она прекраснее, чем статуя Ники Самофракийской”. Любое преобразование старого - это разрушение прежнего. Иногда оно бывает необходимо, иногда - нет. Впрочем, именно о “необходимости” и идут споры. У каждого свои потребности, каждому нужно своё.

При этом важно понимать, что музей - это не чулан с артефактами, в нём можно и нужно проводить лекции и научные семинары, работать с публикой, выстраивать диалог с самыми маленькими посетителями, и при этом не превращать открытость места в отказ от его высокой роли (дом хлебосольного хозяина не бордель, хотя и там, и там гостям рады). Музей - это биография народа, биография страны, биография культуры. Собственную биографию человек волен сочинять, искажать (не только ж Ежи Косинскому можно!), писать в старости мемуары, с теплотой вспоминая, как в пять лет он изобрёл колесо, в шесть - приручил манула, а в двадцать семь - разгадал загадку падения Мохенджо-Даро. Но вот с чужой биографией надо бы как-то поаккуратнее.

…Когда пара вышла из музея, юноша сказал: “Прикольно сделали. Не знал, что и у нас есть такие экраны! Я раньше не любил ходить в такие места, потому что там скучно, старое всё”. Девушка улыбнулась (не губами - глазами, похожими на крупные чёрные горошины) и сказала: “Ну да”. Она уже знала, что это свидание - последнее.