Как прекрасен этот мир, посмотри..."Проходя этот зал в полумраке…". Ведущий рубрики Алим Турсинбаев

По улице, светящейся, как лимонная роща, в сторону музея шёл стройный юноша в чёрных брюках, белоснежной рубашке и, как говорили герои Оксаны Робски, “на галстуке”. Юноша был устроен примитивно, и ему казалось, что красивые девушки непременно глупы, а умные девушки - непременно некрасивы. Возможно, так и бывает, но дело тут не в объекте изучения, а в самом наблюдателе. На самом деле ум и красота любят ходит рука об руку. Но эту закономерность большинство людей предпочитает не замечать или не признавать, чтобы вконец не растерять то хрупкое душевное равновесие, которое обретено ценой неимоверных усилий.

Это нормально, потому что мы не замечаем и многих других закономерностей. Например, следующей: чем совершеннее становятся технологии хранения информации, тем быстрее исчезает память.

Мы не можем делегировать никому (ни человеку, ни нейросети) свои эмоции и чувства, свои переживания и радости. С чего мы взяли, что, сохраняя на телефоне или на диске тысячи снимков и сообщений, мы запомним самих себя? Увы, мы разучились помнить и вспоминать: архив победил память.

Это, кстати, объясняет, почему вдруг стало популярным среди так называемых современных художников (говорим “так называемых”, потому что не хотим их обидеть: вдруг они на самом деле никто, а мы называем их художниками) “бережно” работать с архивами, “деликатно” говорить о прошлом. Увы, эти потерянные и бесталанные поедатели грантов и жертвы “актуальных нарративов” вместо того, чтобы вспомнить собственную бабушку предпочитают найти две её фотографии и всматриваться в них до тех пор, пока на снимках не проступят алтайские руны, хлопковая коробочка, обагренная кровью, и зашифрованный крик о помощи: “Внученька, помоги! На тебя вся надёжа!”.

В этом, кстати, таится фундаментальное отличие индивидуальной, “имманентной” памяти  от “воссозданной”: полностью полагаться на архив нельзя, потому что среди нас немного опытных архивариусов. Помнить о прошлом (пусть и с естественной, опосредованной временем аберрацией) - это помнить о себе. Толковать прошлое - это значит подвергнуть материал воздействию того инструментария, который нам доступен здесь и сейчас, в рамках того дискурса, в который мы погружены в настоящем.

Если, к примеру, наш примитивный юноша, который вот-вот подойдёт к музею, где он должен встретиться с красивой девушкой в летних брюках цвета бургунди и широкой футболке с надписью “Игуменский окрик в декретах”, забудет школьную программу и впервые узнает про Юрия Гагарина, то ничто не помешает ему увидеть в улыбке первого космонавта радость оттого, что тот покидает ненавистную Землю, либо доказать, что полёт в Космос - инсценировка: “ракету” везли на телеге три тощие ключи (поэтому ведь Гагарин сказал “Поехали!”, а не “Полетели!”; а вот Филипп Киркоров, кстати, поёт: “Полетели сквозь окна, занавешенные дождём…”! Заставляет задуматься…), либо проследить связь между Юрием Алексеевичем и фильмом “Зимний вечер в Гаграх”.

Что будет в 2030-40-х? Бабушки и дедушки действительно будут листать снимки в галерее телефона и умиляться, рассказывая внукам: “Это вот я в университете… А это мы в Египте… А вот мы в кафе… А вот я просто иду по Парижу… А вот я и кошка в Стамбуле… А вот я пью американо… А это я ем… А это я пью… А это я ем… А это я пью… А это я ем… Ой, батарейка села”? Если да, то разницы между семейным фотоальбомом и картой памяти практически нет. Но думается, что она есть. Более того, и в наше время древний семейный альбом надёжнее такого “чуда 90-х”, как видеокассеты VHS: альбом с пожелтевшими снимками мы можем листать в любое время, читать надписи на оборотной стороне фотографий, а вот кассету, на которой запечатлено свадебное торжество или юбилей, неизвестно куда вставлять, если видеомагнитофон Daewooo уже давным-давно сломался.

Древность выглядит величественнее современности. Древние знали о памяти больше, чем мы. Потому и возводили дворцы и иные величественные сооружения, старались оставить след о себе в литературе, музыке, живописи, скульптуре. В историческом музее лежат фрагменты чаш и кувшинов, монеты и украшения, наконечники стрел и кольчуги. Что останется от нас? Бумажные стаканчики для кофе, пластиковые тарелки, синтетическая одежда, карты памяти, электронные книги, электронные записи, электронные фотографии и видео?.. Древние оставили память о себе, потому что они этого хотели, потому что у них был образ будущего. А мы не знаем, чего мы хотим, и будущее добровольно отдаём на “аутсорс” технологиям и искусственному интеллекту.

 …О, юноша на месте! А вот девушки нет, и она не отвечает ни на звонки, ни на сообщения. Юноша предполагает, что она уже в музее, поэтому входит в здание.

…Раньше человек приходил в музей, чтобы увидеть и почувствовать Прошлое. Сейчас человек приходит в музей, чтобы сделать фотографии. Экспозиция покорно становится фоном, хотя ирония (даже не постмодернистская) заключается в том, что мы документируем своё присутствие там, где в идеале мы должны были бы забыть о себе, уступая дорогу Истории, Культуре и Времени. Но мы люди тёртые: если мы не уступаем место бабушкам в автобусе и дорогу другим авто, то почему мы должны уступать что-то там какой-то там Культуре, которую можно в любой момент купить (так думают многие, в особенности те, кто хочет себя побыстрее продать).

Многим не нравится, когда говорят, что “музей - это Храм”. Ну, спорить об ассоциациях и метафорах можно долго, но в светском обществе музей (как и театр) действительно часто становится своеобразным храмом, в котором верующие, неверующие и сомневающиеся объединяются, чтобы соприкоснуться с тем, что больше каждого из нас и существует дольше каждого из нас. Музей требует к себе уважения, в музее не следует  шуметь, пить газированные напитки, есть чипсы и попкорн, бегать по залам. В храмах так себя не ведут. Там вообще следует “замедлиться”, поскольку музею нет дела до того, что за его стенами люди умирают без Интернета и младенцы орут и краснеют, если мать случайно убирает от крошечного личика мигающий экран смартфона; подростки не могут досмотреть до конца видео, длящееся более 7 минут; дети в школах не способны спокойно сидеть за партами, потому что в них вселились бесы, а уставший учитель “не смог заинтересовать учеников”. Музею до этого дела нет, потому что он все свои силы отдаёт тому, чтобы связать горнее с земным, свершившееся с грядущим.

Настоящий музей - место сакральное, там случаются подлинные чудеса. Разве не чудо, что музей невозможно до конца узнать, познать, “исчерпать” его возможности?! В хорошие музеи люди возвращаются вновь и вновь, поскольку в этом удивительном пространстве смыслы рождаются раз за разом; “аура” (хоть по Беньямину, хоть как золото Ра) обволакивает нас и уносит в миры, связь с которыми вот-вот будет полностью потеряна; экспонаты с мудрой усмешкой возвышаются над посетителем, не нуждаясь в его “лайках”, “репостах” и комментариях (переживать, что в музеи не ходит молодёжь не стоит, поскольку в данном случае (в отличие, скажем, от театров) проигрывает молодёжь, а не музеи). Музей - место сакральное, потому что именно в нём случается удивительная возгонка тонких энергий, позволяющая народу не начинать свою историю с нуля (правда, не всегда это по достоинству оценено и весьма многие любят обнулять имеющееся и обнуляться сами), а продолжать её естественным образом - в русле преемственности, в рамках диалектического развития.

…В последнем зале юноша обнаружил свою возлюбленную: она стояла (почему-то в чёрном коктейльном платье, солнцезащитных очках и с книгой Натальи Медведевой “А у них была страсть…”) возле картины, изображавшей измождённого старца в пещере, и покусывала нижнюю губу. Юноша отчего-то сильно разволновался, достал телефон, чтобы незаметно сфотографировать работу, узнать автора и название, а уже потом подойти к девушке, но занервничал и не стал этого делать, просто сказал: “Привет! А, ты здесь?”. Девушка медленно повернулась к нему, кивнула и спросила: “О чём ты думаешь?”. Юноша, внезапно начавший понимать, что ум и красота любят ходить рука об руку, уверенно ответил: “Ты знаешь, пока я искал тебя по этим залам, я действительно думал. И думал не только о тебе. Я думал о другом тоже”. “Так о чём же?” - девушка сняла очки и посмотрела ему прямо в глаза. “Сможет ли человек в наши дни сохранить Музей?”, - юноша сказал, что думал. Девушка вновь надела очки, повернулась к картине и отрицательно покачала головой: “Сможет ли музей сохранить Человека - или уже поздно? Вот в чём вопрос…”.

Юноша закрыл глаза и понял, что не видит ни картины, ни девушки, ни будущего.