Александр КОЛМОГОРОВ. Рассказ "ХАБИБКА"

Хабибка вздохнул и пошел в армию.

Из-за невысокого роста его определили в танковые войска и послали на Украину, в Днепропетровскую область.

Это было всё равно, как если бы его отправили к инопланетянам.

Хабибка походил на маленького, обожженного солнцем старичка с грустными глазами. Из своего поселка Бишты Бухарской области Узбекской ССР он, сельский житель, никогда не выезжал. Он не летал самолетом, не ездил на поезде и почти не знал русского языка. Не понимал, зачем его привезли сюда, в этот украинский холодный лес. Танков с их грохочущими движками, с их оглушающими выстрелами он поначалу боялся так, что закрывал ладошками глаза и шептал молитвенно:

– Вой, худо́… Боже мой…

Слышал ли бог мольбу маленького человека? Никто не знает – к нему обращается столько разных людей.

Хабибке оставалось одно – терпеть. И он старался добросовестно выполнять все приказы, команды, задания. Но окружающее не становилось понятнее. Хабибке было тревожно и тоскливо.

Однажды во сне ему приснилась лепешка. Горячая, пухлая, с зернышками тмина в середине, с румяной корочкой по кругу. Она лежала в центре длинного стола в солдатской столовой. Хабибка, сидящий с краю, изо всех сил тянул к ней руку, но никак не мог достать. А когда уже почти дотронулся до нее кончиками пальцев, подошел Чивчиян и сказал: «Отставить! Сначала отожмись на турнике десять раз!..»

Обидный был сон.

Чивчияна Хабибка боялся больше всего на свете.

Гамлет Чивчиян был одного с ним призыва. На гражданке занимался штангой, имел спортивный разряд, и его сразу же назначили спорторгом роты. Чивчиян свято верил в армейскую заповедь «не можешь – научим, не хочешь – заставим». Ее он внушал каждому. Но она не срабатывала в случае с маленьким, грустно улыбающимся Хабибкой. Когда Чивчиян заставлял его отжиматься на перекладине, закрепленной в проходе спального отсека роты, Хабибка висел на ней несколько секунд, беспомощно дрыгал ножками и падал к сапогам спорторга. Гамлет закатывал глаза и обреченно махал рукой.

 

Всё круто изменилось в один день.

Как-то самый угрюмый из их призыва Петро Неделько сделал десять отжиманий и подошел к кровати, у которой стоял Хабибка.

– Опять сачкуешь, беляш? – усмехнулся он и поддал Хабибке ладонью по затылку.

Не успела пилотка Хабибки упасть на отполированный мастикой пол, как Неделько почувствовал себя висящим в воздухе.

– Еще раз тронешь его или скажешь что-нибудь плохое – прибью, мамой клянусь.

Когда ноги Неделько снова коснулись пола, он обернулся и увидел перед собой Чивчияна.

– Все слышали? – громко спросил спорторг.

Секрет резкой перемены в отношении Чивчияна к Каюмову был в том, что Гамлет заметил, как ловко и грамотно Хабибка обрезает разросшуюся, запущенную лозу винограда у входа в казарму. Он подошел к нему, стал задавать вопросы. И оказалось, что живущий в Бухарской области отец Хабибки и отец Гамлета, живущий в Армении, занимаются одним делом – виноградарством.

Они азартно говорили про сорта винограда, про спирт коньячный и технический – про всё, что слышали и знали от своих отцов. И стали с этого дня друзьями не разлей вода.

Жизнь Хабибки круто изменилась.

Всякий раз, видя своего спасителя, он светился, как лампочка-двухсотваттка, висящая во дворе его родного дома. Хабибка обрел уверенность. Перестал стесняться говорить по-русски. Фамилию Гамлета он так и не научился выговаривать правильно и звал его ласково Чифчик. Это кличка приклеилась к спорторгу сразу и намертво. Во время занятий Гамлета с молодняком в спортзале или в казарме Хабибка устраивался поближе к турнику и подбадривал висящих на нем ребят:

– Чифчик родина любить научит! Он тибе чемпион мира сделит!

 

Прошел год их службы.

В роте появился еще один узбек – Фазыл Туляходжаев.

Шустрый, сыплющий анекдотами парень, продавец секции радиотоваров ташкентского ЦУМа, он быстро стал своим в роте. Когда танкисты вспоминали родные города, Фазыл ревниво следил, чтобы о Ташкенте не говорили снисходительно.

– У вас там как, на ишаках по городу ездят? – с ухмылкой спрашивал Неделько.

– Ишаки?! У нас метро строят! У вас метро есть? То-то!.. Вот тебе и «да ну»!.. Баранки гну… У нас на каждой улице машин больше, чем во всем твоем Нежине!

Через полгода во вторую танковую роту привезли очередное пополнение.

На первом построении новичков, прибывших из учебки, старшина Литовченко зачитывал их фамилии.

– Шумилов Сергей, Ташкент, – старшина поднял голову. – Хлопец Шумилов, а ты по-русски как? Нормально? А то у нас тут есть, понимаешь, один боец, Каюмов...

Хлопец ответил, что такие слова, как «вольно» и «отбой», понимает очень хорошо.

– Это шо у нас, шутка такая? – с улыбкой уточнил старшина. – Ну-ну, пошуткуй…

Хабибка подошел к Шумилову, познакомился с ним и повел его в столовую. Там повар принес ему кусок жареного хека, хлеб с маслом и кружку остывшего чая.

Сергея скоро прозвали профессором: он любил читать книги.

Когда в роте узнали, что Шумилов попал наводчиком в экипаж Неделько, все сочувственно покачали головой: пропал профессор! И действительно доставалось Сергею от своего дембеля-механика по полной.

Однажды вечером, когда рота пошла в столовую, Неделько прикинулся больным и остался в казарме. Крикнул вдогонку Шумилову:

– Слышь, чурка! Притащишь пожрать.

Сергей принес ему ужин. Петро поковырялся ложкой в миске и вдруг с криком «холодный, сука!» запустил ею в Шумилова.

Сергей успел увернуться. В следующий миг он сбросил дембеля с койки, стал бить его кулаками, ногами. Перепуганный дневальный кинулся разнимать их. Шумилов вырвался. Выбежал из казармы. Он понимал, что подписал себе приговор.

В двенадцатом часу ночи его нашел Фазыл на угольном складе. Сергей сидел на вершине огромной горы черных брикетов, почти у самой шиферной крыши – выдохшийся, опустошенный.

Фазыл рассказал ему, как дембеля вернулись с ужина. Как хватились его перед отбоем. Как вытряхивали из дневального правду. Как вся рота прочесывала полк и поселок. Как были слышны визг и крики Неделько: дембеля били его в красном уголке.

Став дембелем, Хабибка старался быть строгим, но это у него не очень-то получалось. Самое суровое распоряжение, которое он давал молодым, было «Поставь мой шинель на вешалка!».

Петро Неделько злился:

– Че ты с ними нянчишься?! Их гонять надо, псов! И пенделей им давать! Лопух…

– Зачем ты борзый? – спрашивал Каюмов. – Не нада быть борзый. Хабибка не борзый. И его все уважаит.

Иногда Хабибка и Чифчик брали у старшины увольнительные и шли отдохнуть в село Вольное.

– О, пошли в загул, дегустаторы, – улыбались им вслед служивые.

Все знали, что вечером Чифчик принесет бесчувственного Хабибку на плече, придерживая его одной рукой, как игрушечного солдатика в игрушечной шинели. При этом шапка на Хабибке будет с опущенными ушами и завязана – чтобы не слетела, не потерялась. Чифчик осторожно положит Хабибку на кровать и в который раз объяснит всем:

– Он пить не умеет. А обижать меня не хочет, уважает: взял и выпил стакан красного. Ну и всё. Какой человек, а?! Мамой клянусь, настоящий друг!

 

Как-то осенью Чифчик был в наряде, и Хабибка пошел в село один: узнал, что в магазин привезли импортные мужские сорочки, и захотел сделать отцу подарок.

Ушел он утром, а вернулся ближе к обеду. Когда стал считать сдачу в казарме, оказалось, что не хватает трех рублей. Его окружили. Кто-то вспомнил, что в том магазине обсчитывали уже. Но чтобы вот так нагло, сразу на три рубля…

– Я ж говорю – лопух, – презрительно сплюнул Неделько.

Фазыл посмотрел на него. Выругался по-узбекски и пошел в каптерку.

Вернулся он минут через пять с увольнительной для себя и Шумилова и с чем-то завернутым в газету. Сказал Сергею:

– Пошли, Профессор!

По дороге обсудили, как будут действовать.

В селе зашли к знакомому прапорщику, попросили одолжить на полчаса початую канистру с бензином.

Возле магазина Сергей встал за отворенной дверью с канистрой. Фазыл развернул газету. В ней была пустая кобура. Он смял газету, засунул ее в кобуру и, пристегнув эту имитацию оружия к ремню, зашел в помещение.

Старушка с авоськой расплачивалась с продавцом за свечи. Фазыл дождался, когда она выйдет. Только тогда сказал толстому мужчине за прилавком:

– Мужик, ты обсчитал нашего друга на три рубля. Верни по-хорошему. И никакого базара не будет.

– Чего?! Ах ты чурка! – попер на него толстяк.

Фазыл схватился за кобуру, расстегнул ее, крикнул:

– Стоять!.. Серёга, заходи!

Сергей зашел и стал молча поливать из канистры деревянный пол вдоль стены у окна. Резко запахло бензином.

Продавец побледнел.

– Э… Ты чего? Ты что делаешь?!

Сергей, продолжая выливать топливо на пол, спокойно сказал:

– У нас, у чурок, есть обычай: там, где наших друзей обижают, мы разжигаем костер.

Толстяк дрожащей рукой открыл кассу, достал из нее пятерку.

– Всё, всё! Хлопцы! Не надо! Ошибся! Вот, возьми…

Фазыл положил пятерку в карман. Отсчитал два рубля мелочью. Высыпал монеты на прилавок. Одна из них покатилась и упала на пол. Продавец вздрогнул так, словно рядом что-то взорвалось.

– Сдача, – сказал Фазыл. – Мы не шакалы. А если ты, шакал, вздумаешь настучать, тебе в окно гранату кинут. Всё понял?

Продавец закивал, замахал руками.

Фазыл и Сергей не оглядываясь вышли из магазина. Обоим казалось, что сердца их колотятся, как танковые движки на пределе. Через некоторое время Фазыл усмехнулся и выдохнул с облегчением.

– Вернешься в Ташкент, Серёга, заходи ко мне в ЦУМ. Я тебя таким транзистором со склада отоварю! Будешь «Червону руту» слушать, службу вспоминать.

 

На следующий день в батальон из Днепропетровска приехал командир полка подполковник Зайцев. Проходя мимо старой деревянной казармы второй роты, он увидел ухоженный цветник у входа, аккуратно подстриженные кусты зеленой изгороди. Курилка превратилась в уютную беседку, увитую виноградной лозой.

– Смирно! – истошно крикнул старшина, выбегая из казармы.

Отдыхавшие в курилке танкисты повскакивали со скамеек и вытянулись в струнку.

– Вольно, – махнул рукой Зайцев, – это кто ж тут у вас такую кучерявую красоту навел?

– Рядовой Каюмов, товарищ подполковник! – уныло выкрикнул старшина.

– Рядовой Каюмов! – командир полка поискал глазами Хабибку. – За приведение в образцовый порядок территории вокруг ротной казармы и рассады всей этой… хреновины от имени командования награждаю вас десятидневным отпуском на родину!

У Хабибки перехватило дыхание.

Зайцев выждал несколько секунд, а потом спросил, улыбаясь:

– Вы кому служите, Каюмов?

Чифчик, стоявший позади Хабибки, что-то шепнул ему.

– Служу Советский Союз! – крикнул обалдевший Хабибка.

– Служи, танкист, – сказал подполковник. – И всю территорию батальона причеши мне таким же макаром, как вот здесь. Ясно?

– Так точный! – выпалил танкист-садовник.

 

Из отпуска Хабибка вернулся с целым чемоданом сухофруктов, хурмы, гранатов, брикетов сушеной дыни. Даже специи привез: пообещал сделать плов перед уходом на дембель.

А через месяц…

Через месяц Шумилов пошел на почту в село. Среди писем и денежных переводов была телеграмма, которая обожгла ему руку. В ней сообщалось о смерти отца Хабибки.

Сергей сломя голову побежал в батальон.

«Только бы ротный был в казарме… Только бы не столкнуться с Хабибкой, – бормотал он, тяжело дыша, – только бы не столкнуться».

Он знал, что мусульмане хоронят покойников в тот же день до захода солнца. И решил, что сообщать об этом начальникам не стоит: вдруг они посчитают, что отпускать Хабибку на похороны нет смысла?

Придя в казарму, он разыскал Фазыла. Сказал ему о телеграмме. Тот покачал головой, перечитал телеграмму два раза и согласился с Сергеем: не надо ничего говорить про мусульманские похороны.

К ужину все, кроме Хабибки, знали печальную новость, а он всё это время поливал кусты роз перед батальонным клубом и следил за тем, как два молодых танкиста пропалывают цветник.

Люди во второй роте сосредоточенно занимались каждый своим делом: ротный звонил в полк по поводу билета на самолет; каптер Рыбка бегал в село за водкой; Чифчик нес из буфета закуску; комсорг роты сержант Сапета собирал деньги. Сбрасывались, кто сколько может, – по рублю, по трешке, полтиннику.

 

Когда Сапета подошел к Чифчику, тот протянул ему три десятки.

– Так тут же много, – удивился сержант.

– Слушай, Сапета, – поморщился Чифчик, – ты что, точно знаешь, сколько стоит отец? Я собирал деньги на шаль маме. Она не обидится, если я ей привезу платок, а не шаль. Она же не шаль ждет. Она меня ждет, да?

– Да, – согласился Сапета.

– Деньги – пыль, – Чифчик постучал ребром ладони по тумбочке.

– Пыль, – снова согласился Сапета. – А вот Неделько не дал ничего. Говорит, нету.

– Гандон, – кивнул Чифчик.

Подошел каптер Рыбка.

– Чифчик, а сколько людей будет?

– Ну, считай: нас, дембелей, восемь человек, старшина и еще два узбека, земляки Хабибкины – Фазыл и профессор этот, как его?

– Шумилов. Понял. Значит одиннадцать. А почему вас восемь?

– Этим говнюком, Неделько, чтоб вообще близко не пахло!

 

Войдя в каптерку, Хабибка увидел, что посредине ее стоят пять табуреток, накрытых простыней, как скатертью. Увидел тарелки с закуской, хлеб, кружки. Вокруг этого странного стола сидели дембеля, старшина, Фазыл и Шумилов.

Все молчали.

Пахло гуталином, потом, стираным бельем и жареной рыбой.

Фазыл тихо пригласил Хабибку сесть рядом с ним.

Хабибка вертел головой, ждал, когда скажут, по какому поводу их собрали. Даже улыбнулся пару раз.

Встал старшина. Расстегнул верхнюю пуговицу гимнастерки у горла. Кашлянул.

– Такой день у нас сегодня, понимаешь… Телеграмма пришла, хлопцы. Хабибу Каюмову пришла.

Старшина достал из кармана гимнастерки сложенный бланк телеграммы.

– Вот. Тут пишут, Хабиб, шо у твоего отца был сердечный приступ. И шо он, понимаешь, умер.

Старшина кашлянул. Передал сидящему рядом Примаку телеграмму. Тот осторожно взял ее, так же осторожно передал дальше. И скоро она оказалась в руках у Хабибки.

Его голос прозвучал в полной тишине.

– Зачем умер? Я дома был. Он там тоже был...

Фазыл что-то тихо сказал Хабибке по-узбекски.

Тот закрыл своими маленькими ладошками лицо. Стал раскачиваться и шептать:

– Ота… Отажон… Вой, худо́…

Старшина достал из-за занавески, за которой висели шинели, бутылку водки. Передал ее Чифчику.

В каптерке было слышно только всхлипывание Хабибки и бульканье наливаемой в кружки водки.

И опять зазвучал голос старшины Литовченко.

– Хабиб… Ты, главное, крепись, хлопец. Ты матери, младшим своим еще нужен. Давай тату твоего помянем. Светлая ему, понимаешь, память.

Все встали. Выпили не чокаясь. Сели.

– Хабиб, Фазыл, а вы что? – спросил Сапета.

Все посмотрели в их сторону и увидели, что водка у обоих не тронута. А Шумилов держит кружку в руке, словно не знает, что с ней делать.

Фазыл, осторожно подбирая слова, попытался объяснить:

– Да у нас это… Обычай такой, – он виновато обвел взглядом стол, –нельзя на поминках спиртное пить…

Возникло неловкое молчание. Шумилов поставил кружку.

– Мы же, понимаешь, не знали, – растерялся старшина, – раз вам нельзя, то и мы, наверное…

Понял, о чем речь, Хабибка встал с табуретки и испуганно замахал руками:

– Нет, старшина, нет! Вы все пить надо! Вы мой отец уважал. Я тоже ваш закон уважал.

– Конечно, старшина, какой разговор, – развел руками Фазыл, – тут всё от души. Конечно, помяните отца… А мы... А за нас, узбеков, пусть Шумилов выпьет, ему можно.

За столом сдержанно улыбнулись.

Хабибка глубоко вздохнул.

– Давай, Шумилов. Пей за мой отец. Все надо пить. Все мой друзья, мой братишка.

– Ну, добре, – сказал старшина, – вы тогда хоть порубайте, чи шо. Ты же, Хабиб, завтра весь день в дороге, понимаешь.

Все одобрительно загудели, поддерживая старшину. Стали передвигать закуску поближе к Хабибке.

Напряжение спало. Главное было сказано.

Хабибка смотрел на товарищей. Кивал. По щекам текли слезы.

– А где Петро Неделька? – спросил он вдруг.

– Да ну его… Может, не надо, а? – обратился ко всем Сапета.

Жующие согласно закивали.

– Зачем так? Он вместе служить пришел, – сказал Хабибка, – пусть тоже мой отец помнит.

Старшина нехотя дал знак Рыбке. Тот пошел за Неделько.

Чтобы Хабибка хоть немного отвлекся, успокоился, его спрашивали о дороге домой, о семье. Он стал что-то отвечать, немного отвлекаясь.

– Чифчик, налей водка, – снова вспомнил про русский обычай Хабибка, – пусть все здоровье свой отец выпиваит.

Старшина достал еще бутылку. Налили в кружки водку.

В это время открылась дверь и вошел Рыбка с табуреткой. За ним невысокий крепыш Неделько. Не поднимая своих желчно-желтых волчьих глаз, он шарил ими с опаской по полу. Словно опасался, что из-под стеллажей кто-то может внезапно выскочить и вцепиться ему в ноги.

– Петро, выпей за мой отец, – сказал Хабибка, – телеграмма пришел, что его сердце болел и он совсем умер.

У Хабибки снова потекли слезы.

Фазыл протянул Неделько кружку. Тот сделал глоток. В это время Сапета произнес:

– Теперь вот за всех отцов пьем…

Неделько поперхнулся. Прыснул водкой. Поставил кружку на стол.

– Ты чего? – удивился Сапета. – За своего отца не хочешь выпить?

Неделько побагровел.

– Да пошел он… Я б его…

Он вдруг затрясся и выскочил из каптерки.

– Зачем он так? – спросил Хабибка.

– Хлопцы, – сказал старшина Литовченко, – отцы у всех яки есть. Треба выпить за то, шоб вы сами, понимаешь, стали такими отцами... ну… шоб за вас хотелось бы выпить.

Все одобрительно поддакнули ему.

Хабибка устал. От нервного напряжения он обессилел, расслабился, сник. Старшина посмотрел на часы. Незаметно подал знак, и все стали потихоньку вставать со своих мест. Подходя по очереди к Хабибке, каждый обнимал его или жал ему руку, говоря что-то.

 

Ночью после отбоя Чифчик маялся в спортзале.

Он то подходил к штанге и отжимал ее по нескольку раз, то перетаскивал зачем-то волоком гимнастического коня из одного угла зала в другой. Время от времени подходил к окну, всматривался в темноту и снова видел силуэты сидящих в беседке Хабибки и Фазыла.

Наконец он не выдержал, пошел в беседку.

– Слушай, поспи немного, а? – сказал он Хабибке. – Завтра целый день в дороге.

– Нет, Чифчик. Хабибка отец думать будет… Твой отец сколько лет? Сорок три… Пусть сто лет будет. Пусть мы хороший отец будет. Старшина сказал.

Чифчик посидел еще немного. Помолчал. Взглянул в сторону спортзала и увидел, что в нем кто-то выключил свет. Встал и снова пошел туда.

 

С правой стороны зала сквозь окна проникал слабый свет от фонаря на столбе.

То, что Чифчик разглядел в полутьме под турником, заставило его оскалиться и огромными прыжками рвануть туда.

Он схватил за пояс человека, стоявшего на табуретке, и швырнул на маты. Человек этот хотел вскочить, но Чифчик снова повалил его и схватил за руки, не давая подняться.

Оба тяжело дышали. Смотрели в одну точку – на веревку с петлей, привязанную к перекладине.

– Не хочу… не буду, – прохрипел Неделько.

– Будешь, – прорычал Чифчик.

– Пошел ты!.. Не буду, не буду! – истерично завизжал Неделько, мотая головой.

– Будешь, – снова прорычал Чифчик, – тебе мало того, что натворил? Мать хочешь убить?! Ты злой! Злой, как пес! На всех... На себя уже разозлись!

На последних словах он так тряхнул Неделько, что тот замер, обмяк, перестал мотать головой. Зажмурил глаза.

Прошло какое-то время. Неделько попросил тихо:

– Не говори никому.

– Ладно, – пообещал Чифчик, – кому надо, тот знает.

Неделько повернул голову. Спросил серьезно, с испугом:

– Кто?

Чифчик разжал руки. Поднялся. Не оглядываясь, подошел к табуретке. Встал на нее. Стал развязывать веревку.

– Иди спать, Неделько.

Неделько сел. Обвел взглядом полутемный зал так, словно впервые в жизни видел его. Медленно встал, пошел к выходу.

Чифчик проверил крепление турника. Чуть не выдернул из половой доски металлическую пластину с шурупами.

Подойдя к окну, увидел, что к Хабибке и Фазылу подсел еще кто-то. Третий человек закурил сигарету, сделал затяжку, и лицо его осветилось. Это был Шумилов.

Журнал "Звезда Востока"