Как прекрасен этот мир, посмотри..."Храни меня, мой талисман" (Концерт танцевального ансамбля "Тумор")

18 июня в нашем Большом театре состоялся очередной концерт ансамбля “Тумор” - коллектива, который состоит из молодых людей, полных энергии, любящих танец, открытых миру; хотелось бы, чтобы их по достоинству ценила и публика, и старшие коллеги по цеху.

В этот странный душный вечер, наступивший после полупасмурного дня, когда в небе над Ташкентом время от времени были слышны раскаты грома, словно кто-то невидимый перекатывал во рту Божоле-нуво, прикрыв глаза, наблюдая за собственными ощущениями и наслаждаясь этой мистической органолептикой, в этот вечер ленивый ветер, раскидывая листья, приподнимая ткани, ворвался в театр, чтобы закружились, завертелись в дивном вихре юные танцовщицы и танцовщики, раскрываясь и опадая, словно волшебные цветы, названия которых ещё не произносили человеческие уста…

“Тумор” значит “амулет”, “талисман”. Старинное слово, которое, быть может, шептали тёмно-коричневые, морщинистые рты подслеповатых знахарок, когда на маленькой сухой ладони просителю протягивали заветный оберег: тугой треугольничек из чёрной материи, в котором зашиты сакральные письмена; кулон с бадахшанским лазуритом или светящимся сердоликом; деревянную фигурку, грубовато вырезанную из ветви молодой орешины.

Ансамбль “Тумор” наполнен этой оберегающей и созидающей энергией, истоки которой - в древнем прошлом, в пляске теней на потрескавшихся стенах; в трепете ресниц, от которого каменные сердца правителей становились мягче гончарной глины; в нежном и нарочито бессильном изгибе запястий, угол которого будто бы был рассчитан астрономами прошлого, видевших в восточном танце отражение пифагорейской космической гармонии.

Концерт казался удивительным действом, превратившим зал в небольшую  священную рощу, в центре которой одухотворенные молодые люди  праздновали свою связь с предками, раскрывали истинный смысл хранимых традиций, переплавляли в невидимой хрустальной реторте прошлое в будущее. Программки концерта мы не увидели, о названиях некоторых номеров можно было только догадываться, просто один час и пятнадцать минут живого танца - и занавес. Возможно, так оно и должно быть: это уже не 90-ые, когда мы были так сентиментальны, что хранили не только билеты и программки,но и пакеты для пакетов. В обществе потребления память - ненужный рудимент.

Не все номера в концерты были равноценны, не все вызывали восторг (хотя крики “Браво!” очень часто сотрясали зал!), а не лёгкую досаду, вызванную то асимметричными расстановками, то несбалансированным освоением пространства сцены. Но обо всём это быстро забывалось (благо, программки не было и в памяти даже не оставалось названий этих номеров) на фоне других, совершенно блестящих выступлений.

Концерт открылся номером, ставшим образцом чистой (как слёзы прекрасной девушки с глазами насторожившейся лани и слегка надменным ртом, забывшей о гордости, стремительно поднимающейся по мягкому габтовскому ковру в буфет, чтобы…) хореографической лексики: каждая поза и жест танцовщиц, расстановка на сцене, лёгкие изгибы корпусов породили механику высокого порядка, облачённую в невесомую эмоциональную ткань, шелест которой превращается в аромат пряностей и солца (сразу хочется заметить, что мы стремимся описать свои впечатления от танцев максимально точно: мы не играем словами и не нагромождаем образы друг на друга - просто как иначе рассказать, что подсматривал в саду за нимфами и соловьями?..).

Были номера, в которых была явлена традиционная пластика узбекского танца с выверенным акцентом кистей, корпуса и взгляда. Взгляды в танце архиважны, даже если зритель в дальнем ряду ничего не разглядит (помним то благословенное время, когда в нашем театре работницы гардероба предлагали зрителям перед началом спектаклей маленькие бинокли…), поскольку взгляд - это не движение глаз, но движение души; это стрела, пронзающая сердце поэта и музыканта, пущенная нежной девичьей рукой. Опытные и глубокие исполнители умеют смотреть так, что останавливается время, плавится металл и сердце начинает сладко ныть. И эта цельность, в которой коллектив становился единым, конечно же восхищала! (А ведь именно цельности, цельности так часто не хватает нашему искусству! Цельности и стилевого единства!)

Были танцы, погружавшие в сладкий сон, гипнотизировавшие, наполнявшие веки тягучим мёдом, раскрывавшие третье око. Скоординированность движений в них возрождала забытый ритуал, записанный в движениях рук и ног, для того чтобы оберегать народ, вести его сквозь столетия, несмотря на взлёты и падения. История национальной культуры, о которой танцовщики знают больше, нежели иные историки, струилась со сцены в зал, как шёлк, падающий с покатых плеч: письмена сохранились в ритмической структуре танца, легенды и поверья были зашифрованы в музыке, а канон основных хореографических элементов отражал память о памяти.

Среди этих медитативных номеров был и  казахский танец, завораживающий и ритмичный. Неспешный характер первой части, скрытая страсть, затаившаяся под овчиной, брошенной в юрте, переходила в неумолимую поступь времени, а затем взвивалась ввысь, к Млечному пути, как конь, ужаленный плетью, чтобы опрокинуть своим копытом чашу с космическим кумысом, капли которого стирают одно и создают другое.

Был прекрасный сольный номер, исполнительница которого (увы, мы не знаем имён. Имя руководителя ансамбля знаем: это Заслуженная артистка Узбекистана, кавалер Ордена Дружбы,  доцент Государственной академии хореографии Чарос Хосилжановна Джурабаева, а вот где бы найти имена основных героев…) разбрызгивала множество мелких движений, создавая инопланетные вихри, образующие воронку, заглянув в которую можно было убедиться, что Индия гораздо ближе нам, чем мы думаем, что дыхание Мохини-аттам скользит меж длинных пальцев стройных узбекских танцовщиц, а бисер, рассыпаемый по ташкентской сцене, хранился ранее в шкатулке с надписью “Гхумар”.

Хорезмский танец обрушился на публику, как Иоганн Себастьян Бах - на простого крестьянина, ищущего откровения: мощно, сильно, тропическим ливнем, грохочущим водопадом. Энергия, аккумулирующаяся в увесистой чугурме, в звёздном небе над Хивой, в уверенной поступи хорезмиек, прорвалась наружу, искала сосуд, который могла бы наполнить, но даже Большой Ковш, казалось, бессилен вместить в себя эту лавину чувственного постижения мира, ту “Оду к радости”, в которой Древний Хорезм зашифровал символы любви, воли и трепета перед таящимися в человеке ангелами и демонами…

…Омытый дождём и уже обсохший, Ташкент величаво, как и положено столице, готовился ко сну. Слегка утомлённый утренними раскатами грома, город замедлил движение, задумался о чём-то, вдруг подумал о себе. И в центре погружённого в думы города медленно закрывала свои створки дивная ракушка, созданная причастным тайнам волхвом-архитектором Алексеем Викторовичем Щусевым: наш Театр оперы и балета - главный оберег столичной культуры. А на сцене этого театра источал живительное тепло “Тумор”, похожий на драгоценный камень, который нимфа протянула соловью…

Алим Турсинбаев