Как прекрасен этот мир, посмотри...Кого не видит Мара (юбилейная выставка Рузы Чарыева и Тешабая Пирматова) в ЦВЗ в Ташкенте. Ведущий рубрики Алим Турсинбаев

Бывают периоды, когда в обществе - незаметно и тихо - воцаряется особого рода уныние: множатся печали, теряется смысл существования, достижение целей приносит гораздо меньше счастья, чем хотелось бы, долгожданная мечта никак не сбывается, всё чаще торжествуют недостойные, воодушевлявшие некогда речи и тексты линяют и блекнут; гарь неуёмного потребления всего и вся расползается по духовному небу, поражает землю под ногами очагами тления; цинизм и апатия холодной змеёй вползают в души и сердца, жилые дома и университеты, художественные мастерские и театры, прохладные кабинеты и горячие заводские корпуса. Это уныние не явно, и тем оно сильно. Оно может скрываться под маской торжествующего хамства и яростного оптимизма, уверенного взгляда и успокаивающих оправдательных тезисов. Как побороть это уныние, когда мы его не видим (а невидимый враг - самый опасный)?

…31 июля, когда ташкентская жара беспощадно жалила лица, руки и ноги прохожих и похожих на них (а половина людей на улице - миражи и тени), в Центральном выставочном зале Академии художеств открылась юбилейная выставка Рузы Чарыева и Тешабая Пирматова из цикла “Наше наследие”. Если на первом этаже ЦВЗ лёгкая прохлада приманивала посетителей, звала их ещё раз пройтись по выставке работ Надежды Кашиной, то на втором этаже  на  растерянных людей бесцеремонно обрушивался горячий воздух: лбы покрывались бисеринками пота, рты жадно глотали студенистые куски душной атмосферы, принимая их за кислород, рубашки и платья липли к пылающим телам, молящим о передышке. Одинокий вентилятор беспомощно трепыхал своими слабосильными лопастями, пытаясь спасти хотя бы кого-то, а играющий в колонках божественный Вивальди старался убедить публику, что на открытии выставки царит весна.

Несмотря на это, люди мужественно поднимались на второй этаж, раскрывали веера, как старинное оружие, шли от картины к картине, ведомые кем-то незримым. Казалось, что картины двух мастеров связаны меж собой невидимыми нитями, сакральной паутиной, по которой пробегают дивные токи. Эта паутина образовывала невероятно сложный узор - символ, должный охранять нашу культуру и память. Эти нити, невесомо покачиваясь, оборачивали каждого зрителя в защитный кокон, чтобы, выходя из зала, он смог переродиться, стать чудесной бабочкой, расправить крылья и вновь обрести надежду, поборов уныние.

Обойдя выставку трижды по часовой стрелке, мы ненадолго закрыли глаза, вслушиваясь в шёпот полотен: внутренним оком увидели, как бородатый, похожий на развеселившегося Пана (будто Сиринга ответила ему взаимностью), Чарыев припал ухом к родной земле, чтобы расслышать эхо предков, древние напевы грозного Сурхана, почувствовать сладостное томление, разливающееся по телу терпким вином - сухим, как губы юной красавицы, держащей в прохладных руках два кумкурганских яблока - плоды познания и бессмертия. Но вот видение стало зыбким - его сменило иное: сосредоточенный и задумавшийся о горнем, Пирматов, как опытный канатоходец, замер над толпой людей, стал всматриваться с высоты в их лица, обозревать пейзаж - и прыгнул вниз, чтобы разлететься на мириады осколков, одни из которых - формы, другие - цвета, третьи - звуки. И там, где эти осколки, упали, проросли цветы и родились песни, появились дома и кувшины, возникли орнаменты и символы.

Очнувшись от этих удивительных видений, сбросив с себя сладкий морок, мы нашли в себе силы вновь пройтись по залу от картины к картине, рисуя нехитрым маршрутом своим великолепную  октаграмму.

Магнитом притягивала к себе работа Рузы Чарыева «Кумкурганские яблоки» (1977): пять нимф в яблочном Элизиуме воплощают собою мировую гармонию: отличаясь слегка оттенком кожи, они стоят, образуя чётко выверенный полукруг, создавая мистический пентакль, значение которого уходит корнями в историю древней Сурхандарьи - колыбели древних цивилизаций. Девушки в икате, стоящие по краям, предельно сосредоточены: их лица выражают глубокое понимание торжественного момента, они подобны жрицам, охраняющим вход в дивный сад. В руках у них - красные яблоки (у остальных девушек - жёлтые) - плоды, наполненные энергией жизни, необходимый инструментарий для древнего обряда церемониальной магии. Рядом стоят две нежные пери в терракотовых платьях, струящихся по молодым, упругим, сильным телам. Их смуглые босые ноги черпают силу у самой Геи, оттого они так беззаботны и уверены в себе. Тот, кто прошёл первую стражу, испытает искушение остановиться, замереть перед этими изящными весталками. Но после этой secunda vigilia - на третьей ступени- ждёт путника истинное откровение: Душа Сада в образе пятой девушки (Вечная Женственность?..) замрёт перед страждущим, не смахивая прядей, упавших на лицо; в руках её - два яблока, и только зрелый умом поймёт, что выбирать из них нельзя, ибо…

Мистерия Сада подмигивает нам и в другой работе Чарыева - “Садовник Саттаров” (1979). Садовник стар и всезнающ, его послеполуденный отдых (sic!) наполнен величием и достоинством. Саттаров не ищет долгожданного сна, не валится на мягкую курпачу с вожделением - в могучем старце вообще не чувствуется усталости. Есть другое: глубокие думы о будущем Сада, обдумывание планов, осознание важности свершаемого дела. Страшно быть изгнанным из Сада, но ещё страшнее - дать завянуть Саду своей души. Картина наполнена динамизмом: садовник будто полулежит на узкой ладье, проплывающей вдоль берегов, поросших цветами, кустарниками и деревьями. И тогда этот отдых кажется уже и созерцанием праведных трудов, своеобразной инспекцией вселенского сада, за которым присматривает справедливый и мудрый садовник.

Завораживает и космология Тешабая Пирматова. Его работа “Тандыр” (1987), наполненная искрами и языками пламени, переводит бытовую сцену в совершенно иное измерение. Процесс приготовления хлеба становится центральным сюжетом жизни людей: среди домов и деревьев, окружающих поляну, на которой стоят два тандыра, похожих на вулканы, свершается круговорот жизни: река времён в своём стремленьи уносит все дела людей, кроме одного - созидания Космоса из самого себя. Этот дерзкий демиургический жест доступен не только волхвам, но и простому мальчишке-пекарю: из теста, так похожего на глину, пройдя испытание огнём, рождается Лепёшка - яркий солярный символ, в котором и хвала Солнцу, и понимание цикличности года и жизни поколений (всё идёт по кругу), и семейный круг, и круг друзей, а главное - границы Бытия.  Заглядывая в зев тандыра, опаляясь жаром, пекарь очищает себя перед актом творения. А чудо сотворения Хлеба подобно чуду рождения новой жизни. Ранним утром растапливается тандыр, чтобы мог наступить новый день, чтобы колесница Ра не сошла с проторенного пути, чтобы и стар и млад мог насытиться.

Такую же глубину мы обнаруживаем в картине Пирматова “Тишина” (1970). Мир полон грохота и шума: бряцает оружие и лязгает металл, гудят машины и стонут турбины, кричат люди и без умолку болтают телевизоры, радиоприёмники… Вся эта какофония - нарушение пифагорейского порядка, искажение той музыки сфер, которая была изначально явлена нам в божественных пропорциях, тайном знании перебирания верных струн. Кормление младенца нарядно одетой женщиной и телёнка - сытой коровой порождает у Пирматова сакральный резонанс, мистическое совпадение вливания жизни из тела Матери - в её любимое дитя. Эта прекрасная сцена наполнена тишиной, разлитой в воздухе, в замерших травах, застывших солнечных бликах. Тишина необходима, потому что в этот момент она является необходимым условием приобщения человека природе и пробуждения человеческого в природе. На примятой изумрудной траве расстилается невидимый глазу Млечный Путь, рождённый двумя каплями молока - из коровьих сосцов и женской груди. Таинство материнства внушает такое почтение, которое не выразить словами, но только - их отсутствием…

…Пятница, 13-ое, потеряв от жары рассудок, стала пятницей, 31-ым: весь июль был наполнен зноем, и цифры поменялись местами, словно заглянув в магическое зеркало картин двух мастеров. Стоя перед таким зеркалом, можно побороть уныние и обрести частицу бессмертия. А ещё можно лечь на землю, не боясь испачкать своей одежды, приникнуть ухом к древней сурхандарьинской земле и услышать: “Кто смотрит на мир, как смотрят на пузырь, как смотрят на мираж, того не видит царь смерти”.