Нам кажется, что мы живём в какое-то исключительное время. Наверное, свою роль сыграл и этот старый и неинтересный Фукуяма, которому было важно обозначить “конец истории”, чтобы заслужить право на почётную пенсию. Фукуяма плохо читал Кожева (а может, вообще мало читал), поэтому “как-то неудобно вышло”. Однако, ощущение исключительности в воздухе витает, словно аромат странных тропических цветов: многим кажется, что мы сейчас живём в то время, когда скорость и технологии решают всё, когда человечество, прочитав примитивный текст под названием “1984”, познало многое, а будущее приходит к нам само - стоит только поманить его нужной аффирмацией.
Да, действительно, информация стала доступнее. Даже не доступнее - её стало слишком много. Множатся университеты и расширяются возможности получения образования, многие редкие книги можно скачать в Сети, научные библиотеки помещаются на одном устройстве. Какое удивительное время! Эпоха Просвещения кусает локти и завидует: можно слушать лекции on demand, смотреть спектакли в театрах на другом конце света, изучать экономику Таиланда, культуру Аргентины и философию Португалии, не выходя из комнаты, как и заповедовал Бродский (хоть и по другому поводу, однако результаты эскапизма и погружения в глобализм порою до боли схожи).
У нас нет проблемы доступа к информации, зато есть проблема в Человеке, способном выдержать, словно Атлант, тяжесть этой информационной ереси, перегнать её через волшебную реторту, чтобы получить истинное Знание. Когда Освальд Шпенглер в 1924-ом году обращался к немецкой молодёжи, он говорил очень важные вещи: молодым людям недостаточно обладать убеждениями, иметь волю и страсть - им нужно Знание, им необходима учёба. “Учиться, учиться и учиться!” - смешно? Да ничуть.
Нельзя приходить в этот мир на всё готовое. “Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день за них вступает в бой”. Образование, превратившееся из привилегии в более-менее общее место, требует пересмотра концептуальных своих основ: что есть образование и зачем оно нужно? Ответы, конечно же, у всех есть, но тьфу на них, на эти ответы, если образованный человек не является интеллектуально самостоятельным. “Образованщина” не читает книги, а жонглирует громкими цитатами из них; не очаровывается произведением искусства, а повторяет затёртые фразы о “стремлении художника показать свой внутренний мир и через него - мир других людей, лишённых голоса”; не изучает историю, а только ищет в ней подтверждение собственным убеждениям.
Между тем мир гораздо сложнее наших представлений о нём. И хорошо, если образованный человек (вспомним Сократа!) знает пределы своего знания и ужасается масштабам своего незнания. Нашему времени чрезвычайно стало не хватать той интеллектуальной дисциплины (речь об интеллекте, а не об интеллектуалах - это слово стало настолько расхожим… Нынче каждая квакающая жаба - “интеллектуал”), которая позволяет удержать утлый челн средь волн бушующих и учит нас молчать там, где мы вдруг стали слишком много говорить, брызжа слюной и перебивая окружающих. Возможность видеть мир как реально (путешествуя), так и виртуально (в Интернете) внезапно обернулась новой формой провинциальности, которая страшнее прежней: ранее провинциал не видел мира и судил, что “в одной земле сидит на троне салтан Махнут турецкий, а в другой - салтан Махнут персидский”, но теперь провинциал смотрит на мир сквозь крошечное оконце своего сознания, ширина которого - два сантиметра. Это страшнее, потому что провинциал наших дней видит (или имеет возможность видеть) мир ежедневно, но при этом остаётся внутри самого себя.
Ключевые слова, прецедентные имена, хэштеги, фотокарточки, избитые суждения (чужие) - подобно карабинерам Годара, мы впадаем в болезнь торжества мнимого обладания миром и самолюбования, хотя сами себя не любим и даже не знаем, каково это - любить.
…Может, стоит замедлиться? Разобраться с насущным, читать не по тысяче слов в минуту, а с карандашом? Задать себе вопросы: “О чём я могу говорить без подсказки?”, “Что я люблю?”, “В каких ситуациях я могу быть собеседником, а не пассивным слушателем?”. Нужно не спешить, а благородно принять на себя ответственность за мир, которого ещё нет. Если, конечно, достанет благородства.
