26 февраля 2026 года В Малом зале Государственной консерватории Узбекистана состоялся концерт, в котором прозвучали IV и V картины оперы Мустафо Бафоева «Алишер Навои».
За пульт оркестра МТС (главный дирижёр – Дилшод Муталов) встали два дирижёра: Заслуженный деятель искусств Узбекистана, профессор Фазлиддин Якубжанов и молодая дирижёр-магистрант Нилуфар Турсунбаева (класс доцента Абдувахоба Сахиева), для которой это выступление стало экзаменационным.
Концерт объединил сразу несколько задач: показ дипломной работы студентов-вокалистов, экзамен для дирижёра и публичное исполнение фрагментов масштабного полотна современного узбекского композитора. В зале, помимо обычных слушателей, присутствовала приёмная комиссия - и это придавало происходящему особую атмосферу: каждое движение на сцене, каждая нота звучали не только для публики, но и как ответ перед профессионалами своего дела.
Мустафо Бафоев в этой опере обращается к фигуре Алишера Навои, и представленные картины дают возможность услышать, как композитор соединяет интонации «Шашмакома» с языком академической оперы. В партитуре ощутимо внимание к национальному колориту – как в оркестровке, так и в вокальных партиях.
А в исполнительской сфере концерт примечателен тем, что объединил два состава вокалистов, и это дало редкую возможность услышать, как по-разному может звучать одна и та же роль.
В первом составе партию Хадичабегим исполнила Нозима Пулатова. Её трактовка была спокойной, сдержанной, с внутренним достоинством – образ жены шаха, которая устала от интриг и трат, но держит лицо. Оркестр в этом составе играл чуть тише, мягче, давая певице больше пространства для камерности. Рядом с ней Хусейн Байкара в исполнении Темура Рузметова запомнился своей органикой. Он действительно вжился в роль: его шах был живым, эмоциональным, в сцене с Хадичабегим чувствовались кокетство и заигрывание.
Шахром Очилов в обеих ролях: государственного деятеля Низам-уль-Мулька и поэта Алишера Навои – был просто бесподобен. Его голос звучал объёмно, передавая образы героев с философской глубиной и мудростью, с тем внутренним светом, что рождается из истинного понимания материала. Особенно в пятой картине, когда оркестр затихает, его речитатив держал зал в абсолютной тишине.
Во втором составе Хадичабегим предстала совершенно иной. Звучание Робии Абдурахимовой можно назвать по-вокальному «мясистым» – плотным, сочным, с мощной подачей. Её Хадичабегим была гневной, требовательной хозяйкой дворца, которая не прощает слабости. В сцене с управляющим гаремом она не жаловалась - она диктовала условия. И обращаясь к Низом-уль-Мульку, давала понять не столько усталость от трат, сколько твёрдое знание: здесь всё должно быть так, как скажет она. Это было смелое, яркое прочтение героини.
Хусейн Байкара Сарвара Исмоилжонова отличался от интерпретации Темура Рузметова своим «свободным» характером. Он был раскованнее и в движениях, и в пении, его шах казался более молодым, более игривым, особенно в сценах с Хадичабегим. Чувствовалось, что артист получает удовольствие от роли, делясь этой энергией с залом.
Сугдиёна Кулдошева с партией Харам бекаси справилась достойно. Певица держалась уверенно, пела выразительно и внятно, её голос звучал органично в ансамбле четвёртой картины.
Но в пятой картине оказалось всё иначе. Резким контрастом наступил траур, где дворец, в котором недавно было тепло и радостно, наполнился разрушительными интригами. И именно они стали камнем преткновения в судьбе героев. На сцене – тело Мумина Мирзо, над ним – шах Хусейн Байкара. И первые же аккорды оркестра заставляют сжаться внутри – такая в них тяжесть и боль. Тяжёлые, звенящие, они повисают в воздухе и не отпускают до самого конца.
В этой картине оба состава прожили сцену с полной отдачей и предельной эмоциональной искренностью. Темур Рузметов по-настоящему плакал – не наигрывал, а именно плакал голосом, лицом, даже в музыкальных паузах. Его шах был раздавлен, сломлен, и слова «Бог покарал меня за жестокость, пролилась кровь моего любимого внука» звучали не как текст, а как хрип. Сарвар Исмоилжонов вёл эту же сцену иначе – сдержаннее, злостнее, будто гнев ещё не отпустил, будто слёзы застряли внутри. Но в обоих случаях это была правда. И в обоих случаях сцена пробирала до дрожи.
В оркестре в это время звучали шестнадцатые у деревянных. Они бились в кульминации, как пульс, как сердце, которое никак не могло успокоиться. Гобой, который в четвёртой картине то подглядывал, то пел в унисон с солистами, здесь стал частью общей боли. Медные давили, а деревянные держали ритм жизни — судорожный, неровный, но всё ещё живой. И среди этого оркестрового вихря эмоций солирует Шахром Очилов в партии Навои. Его голос – объёмный, по-философски пронизывающий и глубокий, не просто поющий, а думающий вслух. Навои завершает реплику, оркестр «провожает» его уход четырьмя тактами соло на пикколо. Всё, он исчез, как и музыка, как и грань между реальностью и вымыслом в этой по праву гениальной опере.
Для меня, как для флейтиста, игравшего партию пикколо, эти четыре такта стали главными в опере. Нужно было передать не уход, а послевкусие ухода, чтобы зал не выдохнул, а замер в оцепенении.
Особо стоит отметить работу режиссёра-постановщика Улугбека Хайдарова и концертмейстера Нодиры Солиевой. В таком формате, где участвовало два состава и присутствовала экзаменационная строгость, за ограниченное время они мастерски выстроили мизансцены, удержали ансамбль и дали каждому певцу возможность по-своему прожить героя – это задача, которая остаётся за кадром, но без неё постановки бы не случилось.
Мне, как исполнителю, этот дебютный концерт запомнился ещё и тем, как по-разному звучал оркестр под двумя дирижёрами. У Фазлиддина Шамсутдиновича было больше свободы, больше дыхания, оркестр звучал объёмно и масштабно. А у его молодой коллеги Нилуфар Турсунбаевой – больше концентрации, больше попыток удержать форму, и в этом было её индивидуального проявление, как дирижёра.
Концерт завершился бурными овациями и возгласами «Браво!». Но ещё долго в ушах стояла та тишина – четыре такта пикколо, под аккомпанемент которых Навои ушёл в Балх. И главное, за что хочется сказать спасибо Мустафе Бафоеву – это не за громкие сцены и не за сложные партии, а именно за такую тишину. За то, что в его опере есть место не только для голосов, но и для тишины. Для того самого момента, когда оркестр затихает, а сердце - нет.
Эдем Джемаледин,
выпускник РСМШ им. Р.Глиэра
